Наше всё

Леонид Радзиховский

Ровно 180 лет назад на дуэли был убит Пушкин. «Солнце нашей поэзии закатилось». Или, наоборот – взошло? Ведь посмертная слава Пушкина неизмеримо превосходила прижизненную (кстати, нередкий случай – также было с Шекспиром, скажем. А вот у Гёте или Толстого слава была примерно одинакова при жизни и после).

Наше всё

Это определение – вовсе не какая-то эмоция. Нет, это банальная, очевидная правда. Любой великий писатель во многом формирует душу и историю своего народа – тем и велик. Но А.С. и в этом ряду – уникальный случай, а у России «особый путь». 180 лет после смерти Пушкина вся русская литература едет по проложенным им колеям. Больше того – все наше общественное сознание живет в его дискурсе. Думает его языком, его словами (хотя, конечно, за 180 лет словарный запас обогатился, но, в общем, непринципиально), над его темами. Мы как кот ученый ходим на пушкинской цепи вокруг Пушкина. От Пушкина мы получили в наследство «контрольный пакет мыслей», который и сейчас имеет решающее значение в наших спорах-планах. Скрепа. Гены Отца-основателя (Бога-отца) русской культуры.

Напомню только про «общественно-политические идеи» (как же это коряво, казенно звучит!) Пушкина.

Идет направо – песнь заводит…

А.С. так определил свое значение –

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я Свободу

И милость к падшим призывал.

Так он отчеканил вполне определенную медаль – на одной стороне «Пушкин», на другой «Свобода». Эту медаль – по праву, или по нахальству, не суть важно – гордо несет «рота либерального караула» у памятника Пушкина. Который – памятник – вполне справедливо был и будет сакральным местом для либеральных митингов «за Свободу». Что ж – где ключ, там и водопой. Пушкин сам их подозвал.

Правда, насчет таких уж «добрых чувств» все непросто…

Товарищ, верь, взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

Вот они — чувства «добрые». Причем по отношению к себе-рукопожатым – корпоративно-эгоцентрично-нарциссические чувства. Главный нерв мироощущения российской тусовочной интеллигенции. Либеральная тусовка по-прежнему «ждет с томленьем упования» минуты  своей святой вольности, когда она – несмотря-ни-на-что – прочтет-таки на обломках самовластья «наши имена» («чтоб не пропасть поодиночке»). Так 180 лет и скоротали в святых ожиданиях – даст Бог не последние. Цель неизменна — как линия горизонта русской Истории…Единственно, что изменилось – это, понятно, список «наших имен». Путь «по спирали» пройден немалый – от Чаадаева и Трубецкого до Пророков «Эха Москвы». История либерализма в России удалась на славу…

А вот оборотная сторона либеральной медали:

Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич.

И это либеральная тусовка тоже без конца повторяет шаг-в-шаг – увы, не только цитируя Пушкина, но и своими нескладными словами. Особо добрыми я бы эти чувства, честно говоря, не назвал… Что и понятно – ведь тут-то речь не о себе, а о ватниках… Впрочем, возможно, за этими видимыми сарказмами сверкают невидимые миру слезы – кто ж их знает? На то они и невидимые…

Проблема в том, что Пушкин это писал в 19 лет, в 24 года… Потом он вышел из лицея, и не то, что «повзрослел» (кто посмеет так трепать по плечу А.С.?), а просто посмотрел по-другому. Ну, а либерально-восковые фигуры остались там, где он их поставил – стоят себе-с-микрофоном-в-руке. Точнее кружат, кружат, на одном и том же месте «бесы разны»…

Понятно, что изменение мировоззрения А.С. произошло после поражения декабристов.

Почему?

Во-первых, А.С. был конформистом.

Он никогда этого не скрывал, наоборот, считал такое поведение как раз признаком порядочности, комильфо.

Говорил об этом, конечно, иронически – но при этом вполне серьезно по смыслу:

Блажен, кто смолоду был молод,

Блажен, кто вовремя созрел…

Кто странным снам не предавался,

Кто черни светской не чуждался,

Кто в двадцать лет был франт иль хват,

А в тридцать выгодно женат.

Слово не расходилось с делом – в 20 лет А.С. тусовался среди декабристов, в 30 – «выгодно женат» на Власти, по крайней мере флиртовал с ней, как и она с ним.

Самое яркий плод этого флирта, конечно же – «Клеветникам России».

Налево – сказку говорит

Вся воинствующе-патриотическая идеология, целиком и полностью, без малейшего зазора, на 185 лет вперед (полагаю и еще лет на 185) прописана в этом стихотворении, начиная с его бессмертного названия. Эх, если бы на бесконечных ТВ-шоу участники («бесы разны») не пересказывали бы текст А.С. «своими словами», а просто строка за строкой честно декламировали по очереди… «О чем шумите вы, народные витии?/Зачем анафемой грозите вы России?», ну и т.д. – кто не помнит наизусть, перечитайте, про конфликт с Украиной, про 9 мая, про «не смешите мои «Искандеры», про Обаму — все, все, все, весь пафос, весь сарказм, вся геополитика… Какое в этом случае наслаждение получил бы зритель РТР! При всем уважении к ученым политологам – иногда диктант лучше, чем вольное изложение…

Конечно, я вовсе не хочу сказать, что Пушкин не верил в то, что писал, не думал, того что писал и т.д., что он грубо говоря «отбывал номер».

Ничего похожего. Он просто «принимал тему» — как сам точно описал эту импровизацию, но вовсе не имитацию в «Египетских ночах».

А.С. абсолютно искренно импровизировал «между Лафитом и Клико» на либеральные темы 1820-х, и так же искренно, между Бенкендорфом и Николаем на патриотические темы в 1930-е.

Но А.С. не только гениально импровизировал.

Были у него отношения с тусовками – либеральными или государственническими. Вот те и другие охотно идут 200 лет по брошенным им словам-жечужинам, маршируют парадным строем, отбивая ногу, «равняясь на Мавзолей».

А были у А.С. отношения и с Россией, Историей, Народом. Тут кончается конформизм «и дышит почва и судьба».

То же самое восстание декабристов могло иметь для него гораздо более глубокий смысл, чем просто «перемена моды», «смена ветра».

В самом деле, Пушкин, просто как нормальный человек, не мог же не задать себе простой вопрос. Что было бы, если бы над Площадью все-таки взошла Звезда Пленительного Счастья?

Кто был бы счастлив – 60 млн. неграмотных крестьян, которые в одночасье потеряли Царя и… получили Царицу-Коснетуцию? Полуграмотные «мелкопоместные дворяне» и воры-чиновники, которыми худо-бедно, но держалась Россия и которые вдруг… повисли в воздухе? Круг Пушкина – прекраснодушные кавалергарды, «взрослые шалуны». которым предстояло… что? «Третий день пить шампанское вашу свободу»? Да нет, то было «под гнетом власти роковой». А что делать без гнета-то? «Перетащить Россию во Францию, а Францию в Россию»? Вырезать друг друга в борьбе «робеспьеров» с «дантонами»? А что бы делали «другие кавалергарды» — чернышовы, бенкендорфы, левашовы? Начали бы с «этими кавалергардами» гражданскую войну?

Так какое там пленительное счастье поджидало Россию, русских людей?

Может этот эпизод и подтолкнул его по-настоящему глубоко влезть в русскую Историю и сформулировать (структурировать, «сложить») ее так, как мы сегодня знаем? А знаем мы «русскую Историю от Пушкина», в ней живем, ее воспроизводим. И вопрос какова русская История «вне Пушкина», вне понимания Пушкина, «сама по себе» — для нашего общественного сознания лишен смысла.

Из пушкинской «ментальной колеи» мы уже выехать не можем. Вне этого для нас – я имею в виду не профессиональных историков, а широкое общественное сознание – русская история это «вещь в себе», Х.

А освещенная пушкинским светом она для нас понятная и родная. Причем, речь, конечно, не идет только о тех событиях, про которые прямо писал Пушкин – Пугачев, Петр, Борис и т.д.

Нет.

Те же «пушкинские парадигмы» объясняют нам все Лукоморье Русской Истории, вплоть до сегодняшнего дня, всех леших, кащеев, русалок. Пушкин вывел из русской Истории универсальные формулы Русского Мира – и вложил эти формулы в общественное сознание, тем самым запрограммировав его. После Пушкина осталось только подставлять в его формулы новые факты и имена.

Конечно, и Пушкин в своем понимании не шел «один по целине». До него был Карамзин, «учитель Истории» для А.С.

В 1818 г. Пушкин написал знаменитую эпиграмму на Карамзина – «В его «Истории» изящность, простота/Доказывают нам, без всякого пристрастья/Необходимость самовластья/И прелести кнута.

Мог ли Пушкин, с его самоиронией, потом отнести ту же эпиграмму к себе, к своему пониманию Истории? Вполне возможно. Но тут уже рисунком острым пером на полях не отделаешься. Тут был капитальный и принципиально неразрешимый, а следовательно, трагический вопрос. Есть ли альтернатива Самовластью, а у Самовластия – какая альтернатива Кнуту?

Из изучения пугачевского бунта и истории Бориса Годунова, из переживания истории декабристов, из понимания Петра и т.д. следуют три крылатых афоризма А.С., которые стали нашим Национальным Мифом, «заклинанием России».

Не приведи Бог увидеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный.

Правительство у нас – первый европеец.

Народ безмолвствует.

Аксиоматика Русской Системы в понимании Пушкина.

Можно сказать, что формула Уварова (1834 г.) «православие – самодержавие – народность» стала казенным, практически-пиаровским выводом и идеологическим катехизисом, следующим из этой пушкинской триады. В самом деле – если «народ» имеет два состояния «бессмысленный и беспощадный бунт» или «безмолвие», а единственная организующая, творческая и волевая сила в стране – правительство (слова про «первого европейца» тогда имели именно этот смысл), то понятно, какой должна быть конструкция Государства. Спасительное и охранительное Самодержавие, управляющее народом, для его же спасения и пользы, морально опираясь при этом на православие. Кстати, Гоголь в финале «Ревизора» дополнил и завершил картину – если «народ» способен на безмолвие или бунт, то  «общество» (образованные классы) способны лишь на бессмысленную и беспощадную склоку и паралич, выход из которых – только в явлении все того же Правительства («чиновник прибывший по именному повелению»).

Это вполне соответствует мировоззрению Пушкина. Но мысль-чувство А.С. гораздо глубже, объемней, противоречивей и трагичней.

Вот – «Медный всадник».

А.С. восхищается красивой, мощной, разумной, гармоничной Силой Государства – «Невы державным теченьем». Это – не стихийная, а целенаправленная сила, «Петра творенье». Император прежде всего именно Творец, Созидатель – «Да умирится же с тобой/ И побежденная стихия».

А.С. ощущает эту Силу и совсем иначе. Не просто как грозную, но как злую, жестокую, безжалостную. Может и осмысленную – но беспощадную.

Куда ты скачешь, гордый конь,

И где опустишь ты копыта?

Где – значит на кого опустишь…

В этой неравной дуэли Державы и человека – чей секундант Пушкин? Ведь легко говорить про «бунт бессмысленный и беспощадный», а вот он – бунтовщик-то! Несчастный, ни в чем не виноватый, походя раздавленный копытами «винтик державы» —

Он мрачен стал

Пред горделивым истуканом

И, зубы стиснув, пальцы сжав,

Как обуянный силой черной

«Добро, строитель чудотворный! —

Шепнул он, злобно задрожав, —

Ужо тебе!..

Но есть и еще более глубокий и трагичный, темный, иррациональный и самый важный слой.

«Осада! приступ! злые волны,

Как воры, лезут в окна

Царь молвил

«С божией стихией

Царям не совладеть».

Он сел И в думе скорбными очами

На злое бедствие глядел.

Стояли стогны озерами

И в них широкими реками

Вливались улицы. Дворец

Казался островом печальным.

Да, «вливались улицы», а посреди стихии «печальный остров дворца»… Бессмысленно и беспощадно… Но ведь это – не просто «народный бунт». Нет. Это «божья стихия», Судьба самой России, где сама Власть – Гордая, Мощная, Творческая вполне беспомощна. Ведь она стоит-то над Морем. Потому что больше ей «основаться» — негде.

Пугачевщина ли, самозванец ли, декабристы («безделье молодых умов») – а почва вечно зыбкая, вечно грозит выйти из любых гранитных берегов…

Этот трагический треугольник – Могучая власть, Жестокая власть, Хрупкая власть, вечно ищущая для себя твердое основание и оказывающаяся над все тем же Морем – может быть, главное «историческое ощущение» А.С.

Любовь к бодрому, ясному, четкому русскому морозу («Мороз и солнце; день чудесный!»), и страх перед тем что «вдруг сделалась метель», когда «духи собралися/ Средь белеющих равнин… Мчатся тучи, вьются тучи;/ Невидимкою луна/ Освещает снег летучий;/ Мутно небо, ночь мутна» — это раздвоенное чувство Русской Истории и Судьбы, Пушкин и оставил России.

Тяжела шапка Мономаха. Тяжела, видно, была и шапка Царя Русской Литературы – не случайно же погиб он в 37 лет, 180 лет назад…

Поделиться: / / /