Самая страшная сказка

Андрей Ашкеров

В 1984-м году, сразу после Нового года, я как-то поёжился и почувствовал, что поменялся ветер. Откуда он дул, было довольно очевидно: по телевизору прошла премьера «Мэри Поппинс», где прекрасная няня в исполнении артистки Натальи Андрейченко прилетала в Туманный Альбион с попутным ветром.

Потом по телевизору показали Михаила Горбачёва, тогда ещё рядового секретаря ЦК: он тоже отправился в Великобританию, видимо, с тем же ветром, что и Мэри Поппинс. Судя по объятиям с Маргарет Тэтчер, которые были показаны в том же сюжете, визит удался: ветер был пойман и отправлен в нужном направлении.

Спустя семь лет этот ветер унесёт в неизвестном направлении не отдельно взятый домик, а целую страну

Где-то с весны 2016-го года стало окончательно ясно, что ветер снова меняется и, как выразился в названии своего фильма японский классик Хайяо Миядзаки, «крепчает». Правда, и прежний ветер никуда не делся; наоборот, откуда-то из-за угла он задувает сильнее прежнего. Это ничего: даже если начнётся вихрь, бояться не нужно. Именно вихри с ураганами способны поменять окружающий ландшафт (да и врастать корнями научимся лучше).

Однако до того, как ландшафт изменился, стоит вспомнить о других обстоятельствах, предшествующих новым временам, наступившим в 1984-м году. Примерно за год до показа по ЦТ фильма «Мэри Поппинс, до свидания» состоялась премьера другой картины, в которой закодировано даже больше грядущих сюжетов, чем в уже упомянутой киноработе Леонида Квинихидзе. В отличие от «Мэри Поппинс» эти сюжеты касаются уже внутренней, а не внешней политики.

Речь о фильме Константина Бромберга «Чародеи», который с некоторых пор стал таким же вечным сюжетом нашей околосоветской современности, как «Служебный роман» Рязанова, Алла Борисовна Пугачёва и салат оливье.

В эпоху традиционного общества Новый год является моментом календарного перехода, когда ось времён нуждается в заводе, как часовая пружина (последняя, кстати, и является результатом вынесения оси времён «вовне», попросту – превращения этой самой оси в «механизм»)

В посттрадиционную эпоху новогодние торжества воплощают не столько переходное состояние, сколько праздник приобщения к базовым кодам определённой культуры.

Понятно, что в акте этого приобщения сами коды поднимаются из толщи культурных наслоений, противопоставляя их себе в качестве запасника или склада забытых вещей. Попутно упомянутые коды  становятся более зримыми (и уязвимыми), чем обычно.

Отдельную роль в процессе самоманифестации культкодов играют произведения, с одной стороны, посвящённые теме Нового года, с другой – опознаваемые как те его атрибуты, без которых и праздник – не праздник. В них, как иголка в яйце Кощея, содержится та информация о создавшем их обществе, которую это общество предпочитает запрятать от себя подальше, поскольку она несёт для него угрозу.

Забавно, что фильм Бромерга выступил прологом к году, когда была произнесена всем известная фраза: «Мы не знаем общества, которое мы построили»

Долгое время она приписывалась тогдашнему генсеку Юрию Андропову (но на самом деле якобы возникла в недрах Сибирского отделения Академии наук). Фильм «Чародеи» не просто в одночасье превратился в культовое новогоднее кино. По сути, он представляет собой кинематографическую версию всё той же фразы.

Добавим к этому, что констатация незнания является обратной стороной обладания знанием, которое, как уже было замечено выше, смертельно опасно. Что смертельно опасного для нашего общества есть в невинном, казалось бы, новогоднем ревю, которое, как и полагается, заканчивается весёлым карнавалом?

Вспомним фабулу фильма: Иван Сергеевич Пухов, молодой настройщик роялей из Москвы, влюблён в научную сотрудницу Научного универсального института необыкновенных услуг (НУИНУ) Алёну Игоревну Санину из Китежграда. Однако у Ивана Сергеевича есть могущественный соперник – Аполлон Митрофанович Сатанеев, который устраивает дело так, что Алёну начинает ревновать к своему жениху-заму Киврину директор НУИНУ Кира Анатольевна Шамаханская, насылающая на Санину заклятье «зимнего сердца». Санина забывает Пухова, который приезжает в Китежград при помощи сотрудников НУИНУ Коврова и Брыля под видом руководителя московского ВИА.

Вскоре становится ясно, что Шамаханская сама заклятие не снимет; само по себе оно может разрушиться, если бывшие влюблённые успеют поцеловаться до Нового года. Так и случается, когда завладевший главным достижением НУИНУ Сатанеев, пожелав «оказаться на коне», оказался на коньке здания института, откуда и был вызволен героическим Пуховым. В итоге, чары рушатся. Санина называет Ивана Сергеевича своим женихом. Киврин, нарядившись Дедом Морозом, называет невестой саму Шамаханскую. Все поют и пляшут. Концовке может позавидовать Болливуд. В чём опасность?

Опасность в том, какое именно учреждение угадывается в НУИНУ

На первый взгляд, действие разворачивается в Советской Касталии. Кажется, что перед нами дружеский шарж на всё тот же Академгородок. Мол, те, кто вот-вот скажут (или уже сказали): «Мы не знаем общества, которое построили», даже не знают, кем являются они сами. А являются они магами и волшебниками современной эпохи, которым всё по плечу. Обсуждаемая с некоторых пор концепция нооскопа, созданная нынешним руководителем АП, также вполне могла быть детищем НУИНУ. Иногда даже может показаться, что перед нами коммунистический город знаний, где учёные являются носителем добродетелей героев коммунистической эпохи:

  • жители Китеж-града с лёгкостью управляют вещами (даже проходят сквозь стены);
  • молниеносно переключаются с умственного труда на физический (оба вида деятельности объединяет колдовство);
  • подчиняют себе работу своего сознания до такой степени, что начинают управлять сознанием подчинённых (приворот и отворот под руководством К.А.Шамаханской);
  • находят работающее «одним махом» средство для развития никуда не годной в советском обществе сферы услуг (волшебная палочка превращается в орудие и примету постиндустриализма).

Действительно, в литературном прологе к фильму – повести «Понедельник начинается в субботу» братья Стругацкие писали именно об учёных. Уже то, что рассказ в «Понедельнике» ведётся от имени программиста Александра Привалова, свидетельствует о попытке авторов найти универсальный научный язык (кибернетику), дающий право не только излагать сюжет, но и легко переключаться с «технологий» на «магию».

Но есть и более важные аргумент в пользу того, что герои литературного пролога «Чародеев» именно научные работники: в повести всё строится вокруг борьбы настоящих учёных против тех, кто себя за них выдаёт

Почерпнутая из сталинского официоза (и обращённая против него), коллизия этого конфликта включает в себя даже больше, чем кибернетика. По факту, она открывает возможность дружеского общения со сверхъестественными силами. Все они оказываются либо на правах сотрудников НИИЧАВО (прообраз НУИНУ), либо помещаются в его лаборатории.

Теперь о главном. Что же отличает НИИЧАВО от НУИНУ? НУИНУ – это подразделение НИИЧАВО, которое подмяло под себя весь институт. В «Чародеях» о нём не остаётся даже упоминания. Главным отрицательным героем «Понедельника» является Амвросий Амбруазович Выбегалло, прототипом которого был сам Лысенко. Выбегалло занимался тем, что создавал в автоклаве идеального человека, первым примером которого служила «модель человека, неудовлетворённого желудочно», вылупившегося как раз в новогоднюю ночь.

Являясь внешней копией Выбегалло, «неудовлетворённый желудочно» был воплощением существа, нацеленного на удовлетворение «неуклонно растущих потребностей» (закономерно, что в ходе эксперимента он лопнул и забрызгал своими внутренностями учёных наблюдателей). Теперь вспомним, чему была посвящена деятельность НУИНУ. Правильно: сфере услуг. Сфера услуг производит эти «неуклонно растущие потребности», а также тех, кто является их субъектами-носителями.

Развивая сферу услуг, мы получаем не одного «неудовлетворённого желудочно», а целое общество таких «неудовлетворённых»

Иными словами, НУИНУ является разросшейся до размеров целого «чародейно-волшебного» института лабораторией профессора Выбегалло.

Вопросы: «Куда делся сам профессор?» и «Кем является товарищ Шамаханская?» в данном контексте – второстепенные вопросы. Самый важный вопрос: «Почему то, что в начале шестидесятых авторы считали лженаукой, к началу восьмидесятых заняло для них место настоящего научного знания?» Если НИИВО из «Чародеев» – это коллективный профессор Выбегалло, а сфера услуг – область создания коллективного «неудовлетворённого желудочно», то что это за общество, для которого так скрупулёзно отлаживается механизм «неуклонного производства потребностей»? Ответ здесь один: речь идёт о капитализме.

Плохо это или хорошо, разговор отдельный. Отметим только, что у истоков местного капитализма оказываются некие вполне узнаваемые лжепрофессоры. В личном качестве они говорят на смеси французского с нижегородским, носят валенки и пахнут овчиной (таков был Выбегалло). Однако, превратившись в институт, внезапно приобретают респектабельность и признание в качестве учёных. Очевидно, проблема здесь не только в том, что за без малого двадцать лет – полная версия «Понедельника» вышла в 1965-м году – Стругацкие разочаровались в социализме: даже в варианте Советской Касталии. Скорее, роль Касталии для них стало играть небезызвестное Учреждение госбезопасности, по заказу которого они, по определённым свидетельствам, проектировали варианты возможного будущего (отдалённого и не очень).

Упомянутое Учреждение не ограничивается стенами НУИНУ. Его метафорой вполне может служить весь Китежград. Сверим признаки.

  1. У Учреждения положение «государства в государстве». Но «государством в государстве» является и Китежград.
  2. Учреждение приписывает себе статус параллельной реальности. Но и Китежград всплывает из ниоткуда.
  3. Принадлежность к Учреждению открывает доступ к информации, закрытой для простых смертных. Но и жители Китежграда посвящены в те тайны, которые остальным советским гражданам разве что снились.
  4. Работа в Учреждении означает принадлежность к своеобразной диаспоре (для краткости «альтерэтнической»). Однако и статус китежградца свидетельствует о причастности к совершенно нетривиальной общности.
  5. Перед учрежденцами открыты закрытые для других границы. Однако преодоление границ является и главной отличительной чертой китежградцев.
  6. Учрежденцы являются настолько «своими», что даже «чужие». Однако и китежградцы то ли не до конца «свои», то ли «свои» даже больше, чем остальные.

Добавим к этому, что сам Китежград выступает идеальным воплощением единства прошлого и будущего. Вроде бы нашли его совсем недавно, однако жизнь в нём не только не застряла в архаике, но, наоборот, по массе пунктов опередила обычную советскую повседневность (в которой, как известно, так и не научились управлять пространством и временем).

Архаические, на первый взгляд, атрибуты мифологического мышления, характерные для работников НУИНУ не только не враждебны современности, но совершенно неотделимы от неё

Избушка на курьих ножках превращена в гостиницу; скатерть-самобранка обсчитывает клиентов как рядовая официантка; метла выступает недорогим и удобным средством для перемещения научных сотрудниц; руководительница магического НИИ до боли напоминает директрису «Статического учреждения» из другого (уже упомянутого) фильма; и прочая, прочая, прочая.

На первый взгляд, это можно принять за популярную со времён зарождения журнала «Мурзилка» гибридизацию советской повседневности со сказочной реальностью. Однако трудно избежать и аналогии другого рода. Будущее в прошедшем? Агентов такого будущего осознавало себя вышеозначенное Учреждение госбезопасности. Будучи со времён ВЧК фундаментом советского общества, оно выглядело в глазах его представителей как набор безотказных драйверов грядущей модернизации.

Вдобавок к этому фильм по сценарию Стругацких как бы намекает нам на то, что служебные романы, иронии судьбы и карнавальные ночи бывают только в стенах всё того же Учреждения

Мол, ничто человеческое, никакая там «любофф», не чуждо, ибо как ещё действовать, как не играя на чувствах (как это делалось, хорошо известно со времён Ли.Брик и Зи.Райх).

Представители Учреждения не просто образуют диаспору, они нацелены на создание такой диаспоры, которая в отличие от остальных диаспор, спешащих рассеяться, не смешиваясь, хочет вовлечь максимальное число изначально не принадлежащих ей людей (это как раз про экранные взаимоотношения героя Абдулова с героиней Яковлевой).

Всё это дополняется тем, что фильм Бромберга не просто стал, подобно фильмам Рязанова, элементом новогоднего ритуала, но сам превратился в заклятие. Трудно отделаться от мысли о том, что, начиная с 1983-го года, несмотря на смену цифр на табло, мы всегда празднуем наступление именно 1983-го года (и застряли в нём, подобно герою Билла Мюррея, застрявшему в своём «дне Сурка»).

Я задавался вопросом, что опасно, смертельно опасно, в фильме «Чародеи»? Единственный ответ – всё. Опасно и то, что он заколдовал нас. Опасно и то, что мы понимаем, что это колдовство. Опасно и то, что нам трудно в этом признаться. Призыв к познанию себя со стороны Учреждения, которое хотело бы познавать нас, оставаясь неузнанным, и пугая общество знанием о самом себе, равносилен уже не заклятию даже, а просто проклятию. Так и живём, проклятыми: смешной старой сказкой.

Фото: Валентин Гафт, режиссер Константин Бромберг и Алексанра Яковлева на съемках телефильма «Чародеи», Москва, 1982

Поделиться: / / /