Имя твоё, палач…

Егор Холмогоров

В культовом сериале этого года – «Westworld» дело происходит в парке развлечений, изображающем мир американских вестернов. Парк населен машинами. Заплатив хорошие деньги, богатеи могут веселиться там, как хотят: грабить банки, охотиться за головами, ходить по борделям, снимать скальпы с индейцев, насиловать, расчленять, и убивать, убивать, убивать. Покорные машины всё стерпят, потому что в конце рабочего дня техники сотрут им память.

Проблемы начинаются тогда, когда выясняется, что память не стирается до конца. После бесконечного повторения одних и тех же жестокостей машины начинают вспоминать. У них появляются чувство вины, жажда мести, воля защититься и стремление вырваться из своего сценария. Машины приобретают черты личности, поскольку личность и есть определенным образом организованная совокупность воспоминаний.

Идентичность человека – это то, что он помнит о себе

Иной раз мы просто помним. Иной – это сконструированная память о том, чего мы не видели и при чем не присутствовали и присутствовать не могли, например о Куликовской битве, но от того ничуть не менее острая. Иной раз мы можем сконструировать память даже о самом себе – если мы всё забыли, но по рассказам других людей, фотографиям, письмам и прочему можем заново записать себе воспоминание о том где находились и что делали. Даже будущее – это память. Мы воображаем себе будущее так, как если бы оно уже стало прошлым, уже свершилось.

Идентичность нации – это формула национальной памяти. Это список праздников и памятных дат, пантеон героев и черный список злодеев. Это коллективное «мы помним», в котором может уже не быть ни одного индивидуального «я помню».

Обретение нацией исторической памяти по мере распространения образования, может стать даже известного рода проблемой для истеблишмента и сложившегося политического равновесия. Об этом пишет американский политолог Роберт Каплан применительно к современной Индии. «Индусские бедняки остаются в блаженном неведении о Махмуде Газневи и его зверствах при завоевании Индии. Зато ныне о Махмуде узнали буржуа». Индуисты при Нарендре Моди оказались объединены общей исторической памятью, не унаследованной от не знавших истории дедов, а вычитанной из учебника, но от того лишь еще более категоричной: «Мусульмане, обитающие в Индии, обязаны отринуть память о монгольских владыках Бабуре и Акбаре, отказаться от терроризма; они должны стать индийцами до мозга костей».

Россия в начале XXI века пребывает в состоянии острейшего кризиса памяти

Впрочем, его трудно назвать амнезией. Напротив, память постепенно возвращается и это вызывает потрясения и боль, а также проблемы взаимодействия между теми, кто уже помнит и теми, кто еще забыл.

С одной стороны, какой-то чудовищный исторический нигилизм пополам с самодовольным невежеством: «А зачем нам памятник князю Владимиру, он же был в Киеве?»; «Иван третий, Иван четвертый, Иван пятый… Запутался я в ваших Иванах!»; «В Александровском саду поставили памятник какому-то Гермогену…». Уровень отчужденности нации от собственной истории, от самых славных её страниц и от подробностей былого быта, просто пугает.

А это поражение памяти сказывается и на поведении. Например сейчас в Зарядье сносят дома XIX начала ХХ века на Варварке, в частности доходный дом З.Н. Персиц (1909 года), на месте которого обещают очередного стеклобетонного монстра. Что не мешает украшать заборы надписью гласящей: парковый комплекс в Зарядье будет интегрирован с историческим городским ландшафтом.

С другой стороны, есть вещи, которые мы не то что не пытаемся вспомнить – стараемся поскорее забыть

Целые страницы недавней семейной истории вымарываются с усилием – слишком хочется, чтобы этого не было. Характерно то, как многие набросились на Дениса Карагодина, который решил шаг за шагом, фрагмент за фрагментом реконструировать убийство, уничтожение красной репрессивной машиной своего прадеда. С фанатичным педантизмом он выяснил кто судил, кто печатал приговор, кто отвозил, кто стрелял. Родственница одного из причастных даже прислала Карагодину письмо с извинениями.

Гораздо больше Карагодин получил злобы и проклятий со стороны лиц, вроде бы, к убийству его прадеда непричастных, а потому в сокрытии правды не заинтересованных. Нам сообщили, что прадед сражался в белых отрядах и был кулаком, а потому всенепременно подлежал ликвидации (почему мы сегодня должны руководствоваться критериями оценки права человека на жизнь выработанными Особым совещанием НКВД СССР нам, впрочем, так и не объяснили). Нас призвали не будить спящую собаку, поскольку если начнутся реституции и суды, то живых и незапятнанных не останется. Наконец, полно началось просто уговоров из серии: «Простить. Забыть. Примириться».

Главное тут именно желание забыть. «Erase memory», как выражаются в помянутом выше парке роботов.

Наши предки придерживались на сей счет другого мнения. Они всё помнили

Очень хорошо помнили. И «прощать» не собирались. Во всяком случае моя бабушка Александра Васильевна ничего не забывала до самой смерти.

Мой прадед, Василий Илларионович, был калужским крестьянином, солдатом Первой мировой войны. В 1915 где-то у Мазурских озер, его раненного и с воспалением легких взяли в немецкий плен. Он был не жилец, но в плену рядом с ним оказались два добрых француза. Союзники его выходили и у меня осталась единственная его фотография – сделанная в этом плену – три бравых солдата двух союзных армий.

Потом немцы начали раздавать пленных в работники немцам и прадед попал к какой-то саксонской, а может баварской фрау, выучил язык, множество агротехнических премудростей, едва на ней не женился. Но тут похабный Брестский мир призвал его домой, где по большевистскому декрету о земле делили помещичьи угодья. Он взял свою долю земли, еще не зная, что заглатывает наживку. Разбил на ней яблоневые сады, которые и сегодня ломятся от плодов, стал самым богатым мужиком в нашей деревеньке, построил кирпичный дом с резными дверьми, завел лихую двуколку, нарожал ребятишек, в том числе мою бабку…

А потом пришла коллективизация. Однажды из-за леса, со стороны соседней деревни, послышались звуки, которые бабка потом называла «Вахрамеевской ночью» – стреляли (надеюсь – вверх), матерились мужики, голосили бабы, плакали дети. Выселяли кулаков. Прадед был человек хитрый и стоил пяти небитых. Он не стал дожидаться того, когда придут за ним, благо он был главным «гугенотом» в деревне. Расстался с землей (как пришло, так и ушло), самой райской половиной сада, одной из изб (туда немедленно въехал сельсовет), с двуколкой и лошадью (на место ездока немедленно взгромоздился председатель сельсовета Сёмочка).

Гроза, казалось, обошла стороной. Прадеда не тронули. Но чаша его не миновала. Через пару лет заболела жена и у нее, по условиям деревенской санитарии, началось заражение крови. Нужно было срочно ехать в больницу. Нужны были те самые лошадь и двуколка. Прадед пошел к предсельсовета, но тот ответил: «Была лошадь твоя, теперь – колхозная. У нас сейчас уборочная. Лошадь я тебе, Василий, не дам». Пробабка умерла. Дети, включая мою девятилетнюю бабку, осиротели.

Тут некого юридически обличать, не осталось документов ни о чьей вине, некому писать письма и нечего выставлять на сайте. Всё, что остается, это память. Но память эта крепка. Рассказав историю о смерти матери, баба Шура обязательно прибавляла резюме: «Этого Сёмочку потом экзема съела. Умирал – страшно мучился». Говорила она это спокойно и без всякой наималейшей жалости. Так, примерно, говорили о съеденном червями Царе Ироде.

Воздаяние приходит не всегда. Но в том, что приходит, мы всегда видим воздаяние. Поэтому держать зла не надо, надо помнить

Не думаю, что Карагодин держал зло на ту написавшую ему письмо с извинениями женщину или, хотя бы, на не написавших. Мы не на Сицилии и не на Корсике – традиции столетней вражды равно уважаемых семей у нас не в обычае. Таить либерально-анархистскую вражду на «государство», которое «растоптало маленького человека», в нашем случае тоже довольно бессмысленно.

Очевидно, что на 1937 год в СССР продолжалась гражданская война в которой большевистская диктатура использовала любое оружие для уничтожения своих противников или тех, кто показался чем-то подозрительным и опасным. Критика действий этой диктатуры с точки зрения права так же бессмысленна, как, с другой стороны, ссылки борцов с памятной доской в честь Колчака на то, что «Колчак не реабилитирован». Колчак и не может быть «реабилитирован» потому, что никогда не был осужден – постановление Иркутского ВРК большевиков о казни адмирала принадлежит к истории войны, а не права.

Спору нет, к 1937 году, благодаря «Сталинской конституции», советская власть обросла некоторым правовым дизайном, но в ходе массовой бойни 1937-38 годов из под маски конституции вылез всё тот же кровавый оскал «Иркутского ВРК». Степан Карагодин был «осужден» на смерть Особым совещанием НКВД, то есть внеправовым, внесудебным органом. Как совершенно справедливо отмечает правнук – его просто убили.

Соответственно не совсем корректно говорить о том, что Карагодина убило государство (по крайней мере в современном смысле этого слова). Его убила шайка бандитов, пользуясь своей превосходящей силой и выходя за границы даже своего собственного права. Задача же государства России сегодня состоит в том, чтобы от этой шайки бандитов отмежеваться, в том, чтобы отказаться раз и навсегда от апологетики репрессивных инструментов гражданской войны и чрезвычайного террора как оправданных.

Задача нашего государства в том, чтобы быть национальным, народным, правовым, демократическим, социальным государством, а не в том, чтобы бесконечно оправдываться за антинациональную, антиправовую, коммунистическую диктатуру, прикрывавшую «народностью» расправу над народом

Поддерживать сталинский репрессивный механизм из соображений «охранительства» и лояльности к существующему государству – полная бессмыслица. А еще большая бессмыслица – мечтать о «новом 1937 годе, когда покарают всех коррупционеров и пятую колонну».

Каждый раз, когда я встречаюсь с новым рассуждением о том, что «было репрессировано не более…» и идет в самом деле смешная цифра равная всему населению какой-нибудь Словении, мне приходит на ум пример из «Стратегем» Фронтина: «Когда Кв. Фабия сын убеждал пожертвовать немногими людьми, чтобы занять удобную позицию, тот сказал: «А не хочешь ли ты быть в числе этих немногих?». Почему-то очень и очень не многие готовы переселиться в эту «Словению».

Спору нет, перестроечная пропаганда изрядно потрудилась над обелением памяти о 1937 годе. Тогда как черви из под земли лезли дети и внуки расстрелянных красных бонз, рассказывали об ужасающей трагедии своих предков, пламенных большевиков ленинцев, которых молодость водила в сабельный поход на белоказаков и бросала на кронштадтский лед и в тамбовские леса. Полученный ресурс общественного внимания и сочувствия эти «дети репрессированных» пустили на то, чтобы оставить нас без страны, наш народ – без государства, наши больницы, школы и ясли без денег, а наши заводы без работы.

«Именем жертв 1937 года» и всех сталинских репрессий воровали, убивали, разрушали, перепрятывали. И тогда-то и зародилась воспаленном народном мозгу бредовая мысль о «новом 37-м» как о народной мести и правосудии. «Завершим реформы так: Сталин. Берия. ГУЛАГ».

По совести – нет ничего нелепее, чем ставит слова «правосудие» и «37-й» рядом. Сущность 1937 года была именно в том, что «карали» всех без разбора – не отделяя шпионов подлинных от мнимых, злодеев от героев, святых и подлецов.  И кровавый мерзавец с четырьмя ромбами в петлице, травивший хлором тамбовских крестьян, и профессор-историк, всю жизнь проведший над писцовыми книгами Разрядного приказа, и темный крестьянин, не захотевший отдавать комиссарам зарытый в саду хлеб и взятый при разгроме помещичьей усадьбы серебряный штоф, и святой монах-целитель, собственными руками выхаживавший тифозных и деливший последнюю корку хлеба с голодавшими были зарыты в одном рве и присыпаны одной землей.

Это не сделало их едиными и не примирило – еще одна ошибка считать, что общий ужасный конец примиряет. Но этот общий ров навсегда вынес приговор системе, которая не способна выполнять базовое предназначение государства: отделять правых от виноватых, первым выдавать награду, вторым же приносить наказание.

Когда мы хотим наказания для коррумпированных чиновников, беспредельщиков, ворья и изменников, мы хотим правосудия

Если же нам вместо этого подсовывают «опричнину» и «37-й», то есть недиффиренцированные кровавые расправы «по списку», то скорее всего действительно виновные хотят, чтобы мы отвлеклись на массовый террор и о правосудии по отношению к ним позабыли. Хотят просто удрать, воспользовавшись кровавой замятней.

К сожалению, мечта о массовых расстрелах такова, что у нас в обществе воцарился какой-то прямо-таки деместровский культ палача. Палача не тронь. Злым словом не назови. И вообще — это главный человек в государстве. «Всякое величие, всякая власть, всякое повиновение покоятся на исполнителе правосудия: он есть ужас и связь человеческих сообществ. Уберите из мира эту непостижимую силу – и в то же мгновение хаос придет на смену порядку, троны низвергнутся в пропасть и общество исчезнет» – рассуждает сардинский граф в своих «Петербургских письмах».

У де Местра наличествует очень тонкое и специфическое извращение подлинного христианского мировидения, сформулированного св. апостолом Павлом в Послании к Римлянам: «Ибо начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых. Хочешь ли не бояться власти? Делай добро, и получишь похвалу от нее, ибо начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое. И потому надобно повиноваться не только из наказания, но и по совести» (Рим. 13:3-5).

У апостола главная фигура не палач, то есть технический исполнитель велений судьи, а начальник, то есть сам судья, тот, кто производит нравственное различение добрых дел и злых. И в функцию начальника входит не только карать и воздавать злом в отмщение за зло, но и похвалу делающему доброе. Весьма характерно, что все поклонники палачества стараются полностью игнорировать эти слова апостола Павла, оставляя только формулу о мече. С их точки зрения воздаяние властью добром за добро является чем-то не обязательным. В то время как повиновение по совести есть привилегия той власти, которая справедливо различает доброе и дурное.

Де Местр подменяет метафизику рассуждения у апостола Павла, метафизику различения добра и зла и воздаяния каждому по делам, метафизикой ужаса, страха перед мучением, перед пыткой, который, якобы, должен лежать в основе государственного порядка. Начальник апостола Павла — носитель нравственного сознания, ответственного перед Богом, Палач де Мэстра — служебная исполнительная сила, этакий дементор, служащий за горсть золотых монет. Существо от нравственного сознания совершенно свободное. По сути, де Местр оказался по другую сторону баррикад с якобинцами во многом случайно. Его рассуждение не для чего не подходит лучше, чем для воспевания гильотины.

И вот что характерно, эти прославители палача почему-то страшно завозмущались, когда «Мемориал» (организация, не спорю, неоднозначная и политически и морально) опубликовал полные списки сотрудников НКВД периода репрессанса. Тут же заговорили о клевете, моральной травме и расколе общества. Разумеется, приравнивать понятия «сотрудник НКВД» и «палач» даже в эти годы исторически некорректно. Но все-таки, если вы считаете репрессии «очищением», а палача – главнейшим человеком, то чего, собственно, стыдиться?

Почему-то палач хочет творить своё дело в маске с узкой прорезью для глаз, а не при свете софитов. Почему? Не трудно сказать. Он сам не уверен в нравственной и юридической добросовестности каждого исполняемого им приговора. Культ палачества прямо противоположен идее правосудия.

Потому нет ничего более вредного в деле очищения государства, чем культ «37 года». Нет ничего более важного для преодоления этого культа, чем искусство памяти – умение не забывать, не замалчивать, не уходить от спора и оценки

Меня радуют бесчисленные памятники и мемориалы, которые встают на Руси, в честь героев (пусть даже и злодеев при этом) нашей истории – потому что тем самым мы восстанавливаем картографию нашей национальной памяти, населяем нашу историю персонажами, освобождаем ее от чувства звенящей унылой пустоты. Владимир Креститель, Иван Грозный, Колчак, Потемкин в Крыму, Ермак в Тюмени, Корнилов под Краснодаром – они все хороши, воскрешая нашу память. Только действительно припоминая мы можем различить их добрые и дурные дела. Только Маннергейм был и впрямь чужой в этом ряду – не потому, что недостоин памяти, а потому, что это чужая память, чужая история.

Поэтому меня радует «Бессмертный полк», как связь нации в четвертом измерении через подвиг и радость Победы. И радует проект Дениса Карагодина, как связь через боль и требование справедливости. Тот кто не забывает, — является человеком. Человек, личность, – это тот, кто не забывает. Если ты сам не написал свою историю, значит кто-то напишет её за тебя. И не факт, что этот кто-то будет дружелюбен, справедлив и беспристрастен.

Нас слишком долго били по голове, чтобы заставить нас забыть кто мы такие, а потом еще столько же били, чтобы заставить забыть, что нас били. Пора поправлять голову.

 

 

Поделиться: / / /